Сергей Леонидович Данильченко,
доктор исторических наук, профессор,
академик Крымской академии наук, академик РАЕН, академик
РАМТН
Почетный работник воспитания и просвещения Российской
Федерации,
эксперт ряда образовательных организаций и проектов,
руководитель всероссийского научно-публицистического
проекта «История современности»
В 1995 году в Совете Федерации «продавливался» Закон о
Центральном банке, согласно которому механизмы финансовой
власти становились абсолютно неподконтрольными и
неподотчетными никому, что заведомо не соответствовало
национальным интересам. Примечательно, что летом 2008 года
заместитель председателя Банка России А. Улюкаев на радио
«Эхо Москвы» практически подтвердил тот факт, что наш
Центробанк - уже не Центральный банк суверенного
государства, а некая меняльная лавка, филиал Федеральной
резервной системы США.
Чем он это подтвердил?
Да тем, что, по его словам, ЦБ уже давно «не выпускает ни
одного рубля, не обеспеченного поступлением долларов за
проданную нефть». Это означает, что Банк России
самостоятельно не проводит никакую денежно-кредитную
политику в интересах национальной экономики.
Денежно-кредитная система в постсоветской России
институционально была выстроена так, что даже в ее ключевых
органах не было людей, заинтересованных в том, чтобы эта
система работала на реальную экономику. Об этом, в
частности, свидетельствует состав Национального банковского
совета при Банке России, куда входят представители
Президента РФ, Правительства РФ, обеих палат Федерального
собрания, самого ЦБ. А по составу там были финансисты -
выходцы из кредитных организаций, но там не было места
представителям народного хозяйства - промышленности,
сельского хозяйства, оборонки, космической отрасли и т.д.
В результате в реальном секторе экономики ощущалась острая
нехватка денег, а в банковском - их огромный избыток.
Банковская система стала не инструментом национального
экономического развития, а «насосом» по выкачиванию ресурсов
из нашей экономики. Его «производительность» в предкризисный
период оценивалась в $40-45 млрд в год. Это разница между
процентами, под которые ЦБ размещал наши средства на Западе,
и процентами, под которые наши предприятия вынуждены были
затем эти же деньги на том же Западе брать в кредит.
Но кому и зачем нужна была банковская система, при которой
государство не могло довести средства до реального сектора
экономики?
Никому, кроме финансовых спекулянтов. Видимо, это поняли
власти и перешли к выдаче денежных средств хозяйствующим
субъектам напрямую, но выборочно. При этом ключевые
монополисты, также, как и банки, не были взяты под
государственный контроль. В результате, Газпром и его
дочерние компании могли по полгода не платить отечественным
подрядчикам за давно сделанную работу, хотя претензий по ее
качеству не имели. При этом работающим на нашем рынке
зарубежным конкурентам платили исправно. Такая
государственная политика была нацелена на то, чтобы вынудить
остающиеся отечественные высокотехнологичные компании
продаваться зарубежным конкурентам.
Более десяти лет назад видный деятель правящей партии,
экс-председатель Комитета по экономической политике и
предпринимательству Государственной думы Е.А. Федоров,
выступая на радио «Русская служба новостей», сказал
буквально следующее: «У нас вся экономическая, финансовая,
налоговая, таможенная системы очень хорошо отрегулированы,
но нацелены на что? На то, чтобы мы ни в коем случае ничего
не производили, ничего не создавали, только продавали свои
сырьевые ресурсы, а все что нам нужно, покупали за рубежом».
Конечно, он объявил все это наследием тех времен, когда
американские советники занимали у Чубайса целые этажи, да
еще и «со своей охраной». Однако с тех пор до начала
Специальной военной операции на Украине в части
использования инструментов налоговой, таможенной и
финансовой политики ничего не менялось. Наша экономическая
система была нацеленной на то, чтобы мы ничего не могли
производить.
Существует научное объяснение процесса получения прибыли из
труда, о чем все знают. Но не все помнят, что в мировой
истории бывали периоды, когда экономическая система массово
избавлялась от труженика. Например, в Англии был период
«огораживания», тогда крестьяне сгонялись с земли.
Постсоветская Россия оказалась в близкой ситуации: работник
в ней тогда в принципе был не нужен. Поэтому благодаря
Президенту Российской Федерации В.В. Путину сейчас
разрабатывается своя национальноориентированная социальная
наука, основанная на совершенно иных представлениях о
национальной безопасности, безопасности труда и методах
борьбы, в том числе, самих профсоюзов и работников за свои
права, потому что прежние методы ориентированы на
производительный капитализм и в наших россиецентричных
условиях не работают.
Простой расчет показывает, что в России 1990-ых годов
буквально за пару месяцев, когда полученные рубли банки
обращали в доллары или евро, а затем возвращали обратно, они
получили доход в $10 млрд. При этом подрывались не только
финансовая стабильность, но и вера людей в национальную
валюту, которую усилиями главного регулятора - ЦБ и
государственными же деньгами и обрушивали. А дальше этим не
преминули воспользоваться руководители предприятий различных
форм собственности с тем, чтобы, задержав выплаты хотя бы на
неделю, «наварить» на этом годовую процентную ставку. По
всей российской экономике был нанесен сокрушительный удар,
потому что платежная дисциплина в любой экономике является
основополагающим фактором ее нормальной работы. Не внешний
кризис, а сами российские власти в 1990-ые годы порушили
нашу экономику.
Ряд мер российской власти явно был направлен на то, чтобы
добрать внутри страны то, что компании теряли на внешних
рынках. Так, без каких-либо обоснований были повышены тарифы
на коммунальные услуги, газ, отопление.
А что народ?
Народ безмолвствовал и искал пути сохранения своих скудных
сбережений. Накопления в рублях население переводило в
валюту, которой в принципе тоже не очень-то доверяло.
Но почему не в золото?
А потому, что на доллары и евро налог не был установлен,
хотя они в нашей стране и «не производились». А вот на
золото, которое у нас производилось, был установлен
20-процентный налог. Не будь его, «золотыми счетами»
россияне научились бы оперировать с такой же легкостью, как
они это научились делать со счетами в долларах и евро и т.п.
Получается, родное государство дискриминировало своих
производителей золота в пользу хозяев американского и
европейского печатных станков.
Таким образом, в целом политику российских государственных и
финансовых властей в 1990-е годы иначе как политикой
сознательной дискриминации нашей российской национальной
экономики назвать невозможно.
Насколько известно, у российских властей и в начале 2000-х
годов не было реальных планов по выходу из кризиса.
Отечественные экономисты только прикидывали, сколько времени
кризис продлится, и ждали, когда зарубежная экономика
оживет. Тогда Президент России В.В. Путин официально заявил,
что из кризиса нам нужно выходить самим, для чего надо
срочно запускать эффективные инфраструктурные проекты. Что в
этом плане происходит и сейчас.
Тогда эти процессы только начинались. Так, в начале 2000-х
нанокорпорация уже существовала, но итоги ее деятельности
были более чем скромные. На момент ее осенней конференции
2008 года к ней поступило около 700 заявок на проекты, из
которых рассмотрено было лишь шесть, один проект запущен в
дело. Получается, что в этой корпорации мертвым грузом
лежали государственные 130 млрд рублей?
В.В. Путин совершенно прав, говоря о том, что нужно
принимать стратегию создания собственной более или менее
самодостаточной национальной экономики - не советской, а с
элементами капиталистического и социального управления,
учитывая допущенные в прошлые времена ошибки. Время пока
есть, благо большая часть российских золотовалютных резервов
сохранена. Это огромные деньги - почти 30 (!) годовых
федеральных бюджетов России образца 1999 года. Если хотя бы
половину из них срочно пустить на суверенное национальное
развитие, то многое можно успеть сделать.
Парадоксы проводимой в России кредитно-денежной политики в
1990-е годы широко известны - чем больше валютные
поступления от экспорта нефти, тем меньше кредитных ресурсов
остается в распоряжении российских предприятий; чем больше
приток иностранных инвестиций, тем меньше возможности
внутренних накоплений; чем больше профицит бюджета, тем выше
государственный внутренний долг.
Чтобы оценить упускаемые возможности в сфере денежной
политики в начале 2000-х годов представим, что Россия тогда
отказалась от Центрального банка и своей национальной
валюты, перейдя на использование долларов и евро во
внутреннем обороте. В этом случае денег у нас оказалось бы
вчетверо больше, инфляция - в три раза меньше, а кредиты
стали бы вдвое дешевле и доступнее. Об этом говорит
структура денежной программы на 2006 год. Действительно, на
1 января этого года на 2,299 трлн находящихся в обращении
рублей денежной базы Центральный банк аккумулировал 5,245
трлн рублей чистых международных резервов. При этом чистые
внутренние активы ЦБ составили 2946 млрд руб. То есть
денежные власти изъяли из экономического оборота в
стабилизационный фонд и долговые обязательства ЦБ более
половины эмитированных денег. К концу этого года соотношение
оставленных и изъятых из экономики денег составило 3095 млрд
рублей к 4869 млрд. при увеличении международных резервов до
7964 млрд рублей. Иными словами, на один рубль, работающий
тогда в российской экономике, более двух раз резервировался
в иностранных активах.
До начала Специальной военной операции на Украине Центробанк
использовал единственный канал денежной эмиссии - «прирост
чистых международных резервов органов денежно-кредитного
регулирования», проще говоря, приобретение иностранной
валюты. Нетрудно показать, что привязка денежной эмиссии к
приросту валютных резервов при количественном ограничении
денежной массы влечет отток денег из большей части
производственной сферы, ориентированной на внутренний рынок,
которая в отсутствие доступа к кредиту вынуждена изыскивать
средства для развития за счет занижения оплаты труда или
сворачивать производство. Так, например, ЦБ изъял за 2006
год с внутреннего рынка около 1,7 трлн. рублей, которые
могли быть направлены на финансирование производства и
инвестиций. При такой политике выходит, что чем больше
валютной выручки приходит в Россию от экспорта нефти и газа,
тем меньше денег остается для внутреннего производства.
Вульгарный либерализм российских монетаристов еще более
примитивен - в указанном выше тождестве они видят только
линейную зависимость между темпом прироста цен (инфляцией) и
темпом прироста денежной массы, считая скорость их обращения
и объем товарной массы неизменными. Отсюда вытекает и логика
проводимой ими не одно десятилетие политики количественного
ограничения денежной массы в целях сдерживания инфляции. К
примеру, судя по высказываниям руководителей ЦБ, они всерьез
считают, что двукратное снижение темпа прироста денежной
массы ведет к двукратному снижению инфляции. По словам
российского экс-министра финансов, «состояние нашей
экономической системы таково, что мы себе можем позволить в
2006 году 27% показателя денежной массы к ВВП». И, согласно
этой логике, превышение денежной массы по отношению к этой
величине нужно изымать из обращения. Очевидно, что данное
рассуждение, основанное на примитивной доктрине вульгарного
монетаризма, противоречит основному закону денежного
обращения.
Искусственное ограничение денежной массы является
реализацией принципа эмиссионного ограничения, призванного
сдерживать уровень и темпы национально-экономического
развития. Эта политика была разработана МВФ в конце 1970-х
гг., и активно применялась во многих регионах развивающихся
стран, усиливая их периферийную зависимость от «метрополии».
Согласно принципам монетарных ограничений, разработанных
специально для развивающихся стран, количество денег в
обращении должно равняться объему экспорта, а не сумме цен
товаров и услуг, произведенных в стране за год. Ошибочность
этой политики ведет к тому, что, в той же мере, в которой
правительство изымает деньги налогоплательщиков из
российской экономики и вывозит их за рубеж, они направляются
туда же, чтобы занять недостающие им денежные средства.
Величина этого кругооборота в Российской Федерации в начале
2000-х годов составляла более $50 млрд в год. При этом
правительство ссужало деньги российских налогоплательщиков
зарубежным заемщикам под 2-3%, а они были вынуждены там же
занимать изъятые у них денежные ресурсы под 8-15% годовых.
Чистый ущерб от такой политики составлял около $5 млрд в
год. В этом был второй парадокс проводимой тогда
макроэкономической политики - чем больше валютных
поступлений получает экономика, тем больше капитала
государство вывозит за рубеж. При такой политике
бесполезными оказываются и иностранные инвестиции. Ведь
согласно официальной точке зрения, чем больше капитала
вложат в приобретение акций российских предприятий
иностранные инвесторы, тем больше будет прирост валютных
резервов и денежная эмиссия под их увеличение, и тем больше
денег будет стерилизовано денежными властями.
При этом наряду с изъятием из экономики значительной части
налоговых доходов бюджета в стабфонд, ЦБ прибегал к
увеличению резервных требований к коммерческим банкам и
ненужным государственным займам, изымая из экономического
оборота свободные денежные ресурсы. Только за 9 месяцев 2006
года он занял на рынке 229 млрд. рублей, заплатив за
замораживание средств кредиторам 4%. Выходит, что приток
иностранного спекулятивного капитала на финансовый рынок
обернулся оттоком денег из его инвестиционного сегмента.
Получается, что чем больше приток иностранных инвестиций,
тем меньше возможности внутреннего финансирования инвестиций
и тем больше государственный внутренний долг.
При такой политике в недавнем прошлом у России не было своей
полноценной банковской системы. Поскольку Центральный банк
жестко ограничивал денежное предложение и не занимался
созданием должной системы рефинансирования коммерческих
банков, рост последних жестко ограничивался общим пределом
роста денежной массы, устанавливаемым ЦБ. В результате
коммерческие банки не могли удовлетворить растущий спрос на
кредиты. Их наиболее благополучные клиенты, достигая уровня
международной конкурентоспособности, переходили на
кредитование за рубежом. И без того небольшой объем операций
отечественного банковского сектора сужался. Таким образом,
возникал четвертый парадокс проводимой политики - чем больше
были валютные доходы российской экономики, тем меньше были
возможности развития отечественной банковской системы.
Причины всех этих парадоксальных глупостей заключались в
самой технологии планирования денежного предложения,
навязанной нам МВФ и остававшейся неизменной с 1992 года,
несмотря на чудовищный ущерб от ее применения. Суть этой
технологии сводилась к ежегодному планированию прироста
денежной массы исходя из целевых установок по ограничению
инфляции, экзогенно задаваемого прироста ВВП и предположений
о неизменности скорости обращения денег. При этом никаких
сколько-нибудь обоснованных моделей, позволяющих рассчитать
зависимость между приростом денежной массы и уровнем
инфляции, ни у Центрального банка, ни у правительства не
было. Используемые же аналитиками денежных властей линейные
эконометрические модели зависимости между темпом роста
денежной массы и инфляцией отягощались высокой
автокорреляцией и не имели содержательного смысла. Сведение
всех факторов, генерирующих инфляцию, к приросту денежной
массы являлось грубейшим упрощением, приводящим к
хронической недомонетизации российской экономики, следствием
которой стало искусственное снижение инвестиционных
возможностей и сдерживание экономического роста.
Российское правительство вместо должного выполнения функций
антимонопольной, научно-технической и инвестиционной
политики вело борьбу с инфляцией монетарными методами,
изымая около четверти налоговых доходов из экономики в
стабфонд. Добавим к этому, что на 75-80% инфляция в России
была вызвана ростом цен на четыре вида товаров и услуг -на
топливо, услуги ЖКХ, транспортные тарифы и электроэнергию.
Так возникает пятый парадокс проводимой тогда в России
денежной политики - чем больше денег стерилизовали денежные
власти, тем труднее могли подавить инфляцию. Длительное
снижение производства в 1990-е годы и кризисное состояние
большей части отраслей обрабатывающей промышленности,
строительства и сельского хозяйства - прямой результат
проводимой политики количественного ограничения денежного
предложения. Лишь незначительная часть хозяйствующих
субъектов имела доступ к кредитам. Последние предоставлялись
под завышенные проценты и требования завышенного залогового
обеспечения, на короткие сроки и на невыгодных условиях.
Подавляющее большинство предприятий вынуждены были
развиваться только за счет собственных средств - доля
банковского кредита в финансировании инвестиций крупных и
средних предприятий составляла не более одной пятой. Для
малого бизнеса кредит оставался вовсе недоступным.
Достаточно вспомнить, что отношение совокупного капитала
банковского сектора к ВВП в России в тот период было впятеро
меньше, чем в других странах «восьмерки». Темпы его роста
могли быть гораздо выше, если бы Центральный банк и
правительство создавали бы для этого необходимые условия. Но
стерилизационные операции денежных властей вызывали
повышение процентных ставок и ухудшение доступности кредита.
Удерживая ставку рефинансирования на уровне, существенно
превышающем среднюю рентабельность производственной сферы,
Центробанк блокировал развитие всей банковской системы,
ограничивая спрос на деньги краткосрочными спекулятивными
операциями и сверхприбыльными отраслями.
В структуре источников финансирования капиталовложений
российских предприятий доля банковских кредитов оставалась
по сравнению с развитыми странами незначительной - 8-10%.
Для сравнения, в США этот показатель составлял 40%, в ЕС - в
среднем 42-45%, в Японии - 65%. По оценкам, 93% российских
банков не могли выдать ни одного кредита объемом более $10
млн.
Большинство российских коммерческих банков не выполняли
главную функцию трансформации сбережений в производственные
инвестиции. Совокупный вклад банков в финансирование
инвестиций в основной капитал не превышал 10%. Еще меньше
был инвестиционный вклад фондового рынка, который в России
обслуживал главным образом финансовых спекулянтов. Вместе с
тем финансовые возможности предприятий, несущих основную
нагрузку поддержания инвестиционной активности в экономике,
весьма были ограничены. Неудовлетворительное финансовое
состояние производственной сферы и отсутствие возможностей
привлечения кредита у отечественных предприятий являлись
главными барьерами для модернизации, для повышения
эффективности и увеличения объемов производства.
Аккумулируемые ими финансовые ресурсы были существенно
меньше величины износа и выбытия основных фондов,
интенсивность обновления которых составляла 1,4%. Объем
амортизационных отчислений, являющихся главным источником
финансирования инвестиций, составлял 2,2% к объему основных
фондов. Невелики были и возможности финансирования
инвестиций за счет прибыли, за исключением
экспортно-ориентированных отраслей топливно-энергетического
и химико-металлургического комплексов, в которых объем
прибыли оставался весьма высоким благодаря благоприятной
внешнеэкономической конъюнктуре, так как рентабельность в
промышленности в среднем составляла около 6% и не позволяла
финансировать расширенное воспроизводство основного
капитала.
В 2005 году треть предприятий обрабатывающей промышленности,
более четверти строительных организаций и 40%
сельхозпредприятий были убыточными. В результате
закреплялась сырьевая структура российской экономики -
основная часть капитальных вложений в промышленность
концентрировалась в топливно-энергетическом и
химико-металлургическом комплексах.
Организация системы кредитования промышленности и всей сферы
общественного производства вообще является прямой и главной
функцией государства. Поэтому неразвитость системы
кредитования предпринимательской деятельности и практически
полное отсутствие механизмов долгосрочного кредитования
производственной сферы является прямым следствием ухода
государства из кредитно-банковской сферы.
Банк России выполнял свою главную функцию организации
денежного предложения с точностью до наоборот - вместо
создания денег занимался их изъятием из экономики. По сути,
Центробанк свел свою миссию к поддержанию курса доллара,
скупая его на внутреннем рынке и перекачивая затем
приобретенную валюту в кредитование дефицита бюджета США.
Правительство дополняло эту политику перекачиванием туда же
около четверти налоговых доходов.
Между тем смысл самого существования Центробанка заключается
в осуществлении монополии государства на организацию
денежного обращения и денежной эмиссии в целях обеспечения
благоприятных условий для экономического развития. В
противоположность политике российских денежных властей
начала 2000-х годов, озабоченных главным образом изъятием
денег из экономики, нынешняя политика Президента Российской
Федерации В.В. Путина заключается в целенаправленном
управлении денежной эмиссией в интересах
социально-экономического развития нашей страны, направляя
финансы через государственный бюджет и формируя долгосрочные
кредитные ресурсы под прирост государственных обязательств.
Сегодняшний рост экономики Китая питается эмиссией кредитных
ресурсов, предоставляемых под низкий процент на цели
модернизации производственных предприятий также через
государственные банки.
Очевидно, что наше государство возвращается в эту сферу,
более того, оно превращается в главного финансиста, а также
главного инвестора, способного вкладывать огромные средства
в сохранение нации, то есть в будущее нашей страны. Понятно,
что россиецентричное развитие требует огромных финансовых
вложений, и никакой частный капитал не способен на это, так
как здесь прямой финансовой отдачи, нет сиюминутных
прибылей. Зато здесь есть реальное будущее России, которое
может воплотиться в жизнь только при наличии будущих
дееспособных и благодарных поколений.
Сам по себе банкир и финансист не способен на такой
«подвиг», т.к. это требует отхода от той системы
неолиберальных принципов, следование которым как раз и
создает его денежное богатство. Инициатива должна
проистекать от государства, которое должно предложить
обществу стратегию суверенного национального развития взамен
пресловутой макроэкономической «финансовой стабилизации»,
основанной на стерилизации денежной массы.